НАСТОЯЩИЙ ГУСАК ИВАН ИВАНОВИЧ ИЛИ МЕТОДИЧЕСКАЯ ИНТРИГА ЭКСПЕРТИЗЫ

Byadmin

НАСТОЯЩИЙ ГУСАК ИВАН ИВАНОВИЧ ИЛИ МЕТОДИЧЕСКАЯ ИНТРИГА ЭКСПЕРТИЗЫ

Сборник материалов конференции «Язык и право: актуальные проблемы взаимодействия», 2016

Боровиков Денис Сергеевич,
к. филол. н. Управление судебной экспертизы «СУДЭКС», заместитель начальника по аналитической работе (г. Саратов, Россия)

Тареев Сергей Евдокимович,
к.ю.н. Управление судебной экспертизы «СУДЭКС», заместитель начальника по научной работе (г. Саратов, Россия)

 

НАСТОЯЩИЙ ГУСАК ИВАН ИВАНОВИЧ ИЛИ МЕТОДИЧЕСКАЯ ИНТРИГА ЭКСПЕРТИЗЫ

 

Вы, Иван Никифорович, разносились так с своим ружьем, как дурень с писаною торбою, — сказал Иван Иванович с досадою, потому что действительно начинал уже сердиться.

— А вы, Иван Иванович, настоящий гусак.

— Если бы Иван Никифорович не сказал этого слова, то они бы поспорили между собою и разошлись, как всегда, приятелями; но теперь произошло совсем другое.

Н.В.Гоголь «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»

Нет нужды напоминать, чем закончилась ссора. Судебная тяжба растянулась на десятки лет «Скучно на этом свете, господа!» (Гоголь, 1976, 227). Авторский пессимизм живет в двух прагматических ракурсах. Первый, наиболее очевидный, – человеческий, связан с изменчивостью и непостоянством людских отношений (друг/враг). Второй, менее отчетлив, – «болото» судопроизводства.

Исходя из формальной судебной логики, оба персонажа остро нуждались в квалифицированной лингвистической экспертизе. Вопрос мог быть сформулирован следующим образом «Унижает ли высказывание И.Н. Перерепенко «А вы, Иван Иванович, настоящий гусак», честь и достоинство И.И. Довгочхуна?». Уместно напомнить, что в гоголевские времена исследования проводили наиболее «знающие» люди: дьяки, секретари присутственных мест и т.д.

Услужливый персонаж, «совершенная приказная чернильница» по поручениям, как Ивана Ивановича, так и Ивана Никифоровича предпринял розыск слова «гусак». Выводы (как это нетрудно предположить) зависели от пожеланий заказчиков. «Состряпаны» они могли быть примерно так:

Фрагмент лингвистического заключение в интересах «Прекрасного человека Ивана Ивановича сына, Довгочхуна»:

«Словари указывают на то, что в русском языке слово «гусак» фигурирует в двух значениях: «1. Гусь-самец.  2. Переносное, разговорно-сниженное — Глупый, высокомерный человек». Во втором значении оно приобрело презрительную, уничижительную, бранную, явно негативную окраску. Слова и выражения подобного рода относятся в современной речевой практике к разряду инвективных (оскорбительных), означающих резкое выступление против кого-либо, чего-либо, оскорбительную речь. Слова, относящиеся к этой группе, являются неприемлемыми как с точки зрения речевой нормы, так и с позиции общественной морали и расцениваются как прямое, резкое оскорбление. Таким образом, употребление данных слов в речи, особенно по отношению к характеристике отдельного человека, расценивается как оскорбительное. Таким образом, речевое высказывание Ивана Никифоровича в разговоре с Иваном Ивановичем унижает честь и достоинство Ивана Ивановича».

А вот более пространный фрагмент лингвистического заключения в интересах «очень хорошего также человека Ивана Никифоровича»:

«Речевое поведение Ивана Ивановича в дружеской беседе с Иваном Никифоровичем является коммуникативной провокацией, когда сосед-завистник («Хорошая вещица») сознательно использует негативную характеристику «…разносились так с своим ружьем, как дурень с писаною торбою…» в отношении Ивана Никифоровича для достижения собственной цели.

Итак, буквальное сопоставление номинации «гусак» со словарными статьями будет указывать лишь на семантическую наполненность отдельной лексемы, но не апеллировать к подлинному смыслу сложившейся ситуации с учетом мотивов и целей участников диалога.

Профессор, директор Института лингвистики Максим Кронгауз утверждает: «…очень важно не быть ханжой, не быть лицемером, речь, повторюсь, не идет о запрете этих слов в языке, брань является необходимой частью лексики любого языка, в том числе и табуированная брань. Она используется в экстремальных ситуациях, причем, чем сильнее табу, тем сильнее энергия слова в случае, если оно используется» (Кронгауз, 2007, 110).

Высказывание Ивана Никифоровича адресовано не малознакомому человеку, а близкому другу, соседу с которым употреблено: «…много сантуринского, или никопольского, или хоть просто…пуншику». Оно является оправданным коммуникативным ответом на очевидно провокационно-семантические действия, когда завистливый сосед сознательно подстрекает приятеля на негативный диалог. Совершенно естественно то, что реакция Ивана Никифоровича при этом эмоционально, даже экспрессивно окрашена. Предполагать иную реакцию в этой ситуации не приходится.

Таким образом, высказывание Ивана Никифоровича в контексте разговора с Иваном Ивановичем не унижает и не может унижать честь и достоинство Ивана Ивановича».

Итак, в суде оказалось два взаимно исключающих друг друга заключения[1]. Тяжба длится много лет и ее продолжают не менее «прекрасные» наследники Ивана Ивановича и «очень хорошие также» наследники Ивана Никифоровича.

Отвлечемся от злой перипетии бывших друзей. Не менее противоречивая ситуация сложилась и в современной сфере лингвистической экспертизы. «Судебная лингвистика и, в частности, прикладная дисциплина, занимающаяся составлением лингвистических экспертиз, в последние годы развивается весьма бурно, однако при этом обнаруживает отчетливую тенденцию к маргинализации» (Левонтина, 2008, 151).

Думается, что исследователь Левонтина права. «Маргинализация» помимо всего прочего трактуется как: «(от франц . marginal — побочный, на полях), незначительный, несущественный, второстепенный; промежуточный».

Действительно позиция, в которой сегодня оказалась судебная лингвистика весьма неоднозначна. С одной стороны, чрезвычайная востребованность (особенно когда дело касается медийных персоналий «Шумим, братец, шумим»), а с другой – настороженно-опасливое отношение со стороны судейского корпуса: «Как бы эта мудреная наука лингвистика чего-нибудь ни выкинула?».

Не исключена третья грань проблемы – инструментальный метаязык лингвистики с ее тяжеловесной терминологией, не воспринимается ни судейским корпусом, ни участниками разбирательств. Между тем, текст экспертного заключения (в отличие от художественного произведения, либо научной публикации), имеет уникальную ориентацию лишь на участников судебного спора. За его границами предельная функциональность заключения теряет актуальность.

Экспертиза стилистически имеет родовую связь с научно-популярной литературой: 1) логически безупречная обоснованность между выводными суждениями, вне зависимости от степени общности и 2) доступность для восприятия не специалистом в лингвистике.

А еще есть и четвертая сторона – человеческий (субъективный) фактор эксперта (профессиональная подготовка, интересы, состояния, отношения и пр.).

Скептическое отношение со стороны судей и участников судебного разбирательства, к результатам лингвистической экспертизы находила и находит свое выражение в широком спектре аргументации: от прямой (то есть, материальной) заинтересованности эксперта, до субъективности и невозможности верифицировать его выводы.

Уместно привести наблюдение Е.И. Галяшиной: «В результате в сознании общественности (включая юристов, филологов, да и самих экспертов) укоренилось ошибочное представление о том, что якобы лингвистическая экспертиза по своей природе является субъективной: «сколько экспертов, столько и мнений», решает простые задачи поиска значений слов по словарю, «доказывая очевидное», эксперты «ангажированы» или «зависимы» от инициатора задания» (Галяшина).

Лингвистических исследований, диссертаций, публикаций и разработок – огромное количество. Многие из них представляют научный интерес и несомненно имеют практическую значимость. Для лингвистической науки многообразие мнений и состояние дискурсивности есть показатель ее жизнеспособности. Судебные же реалии (хотят того эксперты или нет), требуют формального «Устава».

Приведем типичнейший пример:

Судья (обращаясь к эксперту): — Поясните, какую рекомендованную методику Вы использовали в своем исследовании?

Эксперт: Исследование проводилось в соответствии с общенаучной методикой исследования лингвистических объектов…

Судья (прерывает): Не читайте нам лекцию, назовите конкретную методику.

Юристы люди особые, профессия требует мыслить «нормативно», во всяком случае, в зале судебного заседания. Экспертные рассуждения, пусть даже и научно обоснованные, слабо сопрягаются с формализованной логикой судебного действа. «Дайте нам: пункт, параграф, а лучше – статью МЕТОДИКИ, с номером страницы и годом выпуска». Надо заметить, что подобные сценарии не менее популярны и при обсуждении рецензий на уже проведенные экспертизы.

Итак, отсутствие единого комплекса научных и практических знаний работающего на практике в виде обоснованной методологической теории дает возможность псевдоэкспертам ловить рыбку в мутной воде, как это ловко могла сделать «совершенная приказная чернильница».

Работающая методологическая теория призвана обеспечивать решение судебных задач любого уровня сложности, традиционно относимых к сфере лингвистических экспертиз. Речь ведется не о разработке конкретной методики решения экспертной задачи, либо исследования определенного вида, рода объектов. Необходима разработка принципиальных, научно обоснованных подходов (формирования теоретической базы) на основе которых и возможно создание конкретных методик.

Приведем слова Н.Д. Голева «…усиливается потребность в единых «правилах игры» для всех участников судебных разбирательств на всех их стадиях … Из всего этого вытекает общественная необходимость выработки общих принципов и конкретной методики юрислингвистической экспертизы, способной эффективно совмещать лингвистическую и правовую оценку конфликтных языкоречевых ситуаций, вовлекаемых в сферу юрисдикции» (Голев, 2002, 15).

Очевидно, что подобный теоретический стержень должен обладать:

  • дифференцирующим потенциалом для разработки экспертных методик;
  • формальной логикой экспертных исследований;
  • структурными соотношениями (задачи, объекты и пр.);
  • объяснительным потенциалом;
  • открытостью для дальнейших научных исследований и дискуссий;
  • сенсибилизацией к факторам риска (субъективизм в экспертной аргументации, экспертные ошибки, ангажированность эксперта);
  • и наконец, самое трудное, совмещением необходимой формализации с творческим подходом, вплоть до возможности интуитивных путей познания.

Профессор А.Н. Баранов, рассуждая о теоретических основаниях лингвистической экспертизы, использует, в качестве рабочего термина, выражение «теория лингвистических экспертиз», или «теория лингвистической экспертизы текста» (Баранов, 2007, 13). Подобное название имеет безусловное право на жизнь, так как отражает существенные стороны базовой сферы специфических знаний эксперта лингвиста.

Иерархическая же сторона экспертной методологии есть соотношение общей методики с методиками частными, позволяющими разрешать отдельные задачи лингвистической экспертизы. Думается, что общая методика должна содержать генеральные положения, регулирующие познавательный процесс эксперта. Являясь организующим звеном, она задаст основные правила исследовательских действий и оформления результатов экспертизы.

Если такая методика возможна и если она будет разработана, то она, вне всякого сомнения, станет залогом объективности лингвистической экспертизы.

Этот теоретический стержень, наряду с общими лингвистическими положениями, и будет являться профессиональной основой специальных знаний эксперта-лингвиста.

Эксперты лингвисты нуждаются в методике. Говоря словами профессора Преображенского, методика эта должна быть «…окончательная… Фактическая. Настоящая! Броня».

 

Список литературы:

  1. Баранов А.Н. Лингвистическая экспертиза текста : теория и практика: учебное пособие. — М., 2007.
  2. Галяшина Е.И. Судебная экспертиза (экспертное заключение): ошибки назначения и производства судебной лингвистической экспертизы. http://arbir.ru/articles/a_5059.htm
  3. Голев Н.Д. Об объективности и легитимности источников лингвистической экспертизы // Юрислингвистика-3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвузовский сборник научных трудов / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул. 2002.
  4. Кронгауз М. А. Русский язык на грани нервного срыва. М., 2007.
  5. Левонтина И. Б. Слово не воробей (О некоторых аспектах судебной лингвистической экспертизы) // Общественные науки и современность, № 6, 2008.
  6. Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем / Собрание сочинений Н.В.Гоголя в семи томах. М., 1976.

[1] Приведенные фрагменты заключений, конечно, не гоголевские. Но они и не придуманы авторами настоящей статьи. Они позаимствованы из материалов одного гражданского дела, а вместо реальных фамилий фигурантов значатся гоголевские персонажи.

 

Об авторе

admin administrator