ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СУДЕБНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ «ЭКСТРЕМИСТСКОЙ» РЕЧИ

Byadmin

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СУДЕБНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ «ЭКСТРЕМИСТСКОЙ» РЕЧИ

Сборник материалов конференции «Язык и право: актуальные проблемы взаимодействия», 2016

Новожилова Елена Владимировна,
соискатель ученой степени к.ф.н. ИФИ РГГУ, 
магистрант юридического факультета НИУ ЮУрГУ (г. Москва, Россия)

 

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СУДЕБНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ «ЭКСТРЕМИСТСКОЙ» РЕЧИ

 

Экстремизм отнесен законодателем к преступлениям против государственной власти – раздел X Уголовного кодекса РФ, глава 29 «Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства». Чаще всего преступные деяния квалифицируются по ст. 280 «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности» и ст. 282: «действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенные публично или с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети “Интернет”». Определение экстремизма содержится в Федеральном законе от 25.07.2002 № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности». Наряду с государственной изменой, шпионажем, диверсией, насильственным захватом власти и т.п. экстремизм признается наиболее опасным и нежелательным явлением общественной жизни и потому требует неординарных мер защиты.

В уголовном процессе для вынесения приговора по этим делам назначается комплексная психолого-лингвистическая экспертиза «экстремистских» материалов. (Слово взято в кавычки ввиду дискуссионности самого понятия «экстремизм», «экстремистская деятельность» – которое даже в ФЗ, целиком посвященном борьбе с этим явлением, определено лишь «для целей настоящего Федерального закона». Кроме того, самостоятельное определение экстремистской речи было бы номинализацией, т.е. разновидностью логической ошибки. Итак, «экстремистская» речь в нашей работе – это любой речевой материал, который приобщается к уголовным делам по ст.ст. 280 и 282 УК РФ и как правило служит единственным доказательством обвинения.)

Почему экспертиза комплексная? Очевидно, признается необходимость некоего коллегиального решения. В первоначальном понимании – проблема эта настолько сложна, что требует комплексного подхода: «То, что именно сказано, исследуется филологами. <…> Направленность сказанного исследуется психологами. По сложившейся практике по рассматриваемой категории дел чаще других видов назначается лингвистическая экспертиза. Филологическое образование обеспечивает знакомство и с методами анализа идейно-смысловой направленности текста. Однако экстремизм – явление сложное, в том числе социопсихологическое, за ним стоит социальный конфликт» (Теоретические и методические основы, 2011, 23–24). Не объясняется, почему именно психолог, а не социолог призван применять специальные знания в расследовании эпизодов общественных конфликтов и массовой вражды, – ведь это очень разные области гуманитарных наук. Возможно, в конце 1990-х – к этому времени относятся основные методические рекомендации по данным экспертизам, – кадровая ситуация вынуждала избирать специалиста-психолога как единственного доступного нелингвиста. Есть мнение, что практике назначения парных исследований «способствует тот факт, что многие судебно-экспертные учреждения имеют в своем штате как эксперта-психолога, так и эксперта-лингвиста» (Россинская, Галяшина, 2017, 372). То есть необходимость продиктована не столько объектом, сколько наличием кадрового ресурса. Но так или иначе все стремятся к тому, чтобы выводы по данному экспертному исследованию – весьма ответственному, ведь санкции по ст.ст. 280 и 282 УК РФ значительны, – делались не единолично.

Анализироваться могут листовки и другая мелкая полиграфическая продукция, содержимое книг, газет и журналов, видео- и аудиозаписи с речью (в том числе фрагменты вышедших в эфир передач), посты и комментарии в социальных сетях, произведения искусства с вербальным или символьным компонентом, граффити, реклама и многое другое.

Участие лингвиста в таком экспертном исследовании не вызывает сомнений, и хотелось бы подробнее остановиться на участии психолога.

 

Судебно-психологическое исследование речи – традиционного объекта речеведения, т.е. другого класса экспертиз – уязвимо и спорно с точки зрения судебно-экспертной теории.

Объект научного психологического исследования в общем случае – человек, его воля, душевная жизнь, познавательная (когнитивная) деятельность. Родовым объектом судебно-психологического исследования также признается «психическая деятельность лица в ситуациях, имеющих юридическое значение». Экспертиза «направлена на исследование непатологических явлений психики и поэтому проводится преимущественно в отношении психически здоровых людей» – их индивидуальных особенностей, эмоциональных состояний, психических процессов (Россинская, Галяшина, 2017, 361–363). Итак, в фокусе внимания именно человек, а не сказанное или написанное им. Основные методы судебно-психологического исследования – изучение материалов дела в совокупности, беседа с подэкспертным, наблюдение, биографический метод и множество экспериментальных, куда входят апробированные методики исследования личности, мышления, памяти, восприятия и внимания.

Поскольку психика не познается непосредственным образом, психолог может анализировать объекты, так или иначе отражающие ее функционирование: мимику и другие проявления эмоций, движения (шире – поступки), речь. Однако он должен ограничиваться содержанием и особенностями психических процессов: результаты работы психики сами по себе уже не относятся к его компетенции (Коченов, 1991, 23). Изучение речевого материала всегда второстепенно, это вспомогательный объект. Он лишь характеризует личность, и экспертное психологическое исследование, синтезируя полученную информацию и двигаясь к выводам, должно перейти от речи к личности человека: либо говорящего, пишущего, либо той персоны, о которой в этой речи содержатся сведения.

Изучение какого-либо явления только по отображению характерно для традиционных криминалистических экспертиз, в первую очередь для трасологии; они и возникли в свое время из необходимости восстанавливать событие преступления по косвенным признакам. Изучение психологом только лишь речевого материала уместно, например, в ходе посмертной экспертизы при установлении душевного состояния, предрасполагавшего человека к самоубийству, –  но странно, когда сам человек (т.е. подозреваемый, обвиняемый), живой, здоровый и потенциально готовый к диалогу, вполне доступен.

Психологический анализ вспомогательных объектов при игнорировании доступного основного объекта становится неполным. Это противоречит ст.ст. 4 и 8 Федерального закона от 31.05.2001 № 73-ФЗ «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации», требующим от экспертного исследования всесторонности. Достоверность такого исследования оказывается под сомнением – и такое заключение вполне может быть оспорено в ходе уголовного процесса стороной защиты, реализующей принцип состязательности сторон по ст. 15 УПК РФ.

 

Вторая, еще более важная проблема комплексного исследования «экстремистских» материалов имеет гносеологический характер. По сложившейся практике исследования в большинстве своем базируются на теории речевых актов Дж. Остина и Дж. Серля либо на теории речевой деятельности и психолингвистике А.А. Леонтьева. При этом в гносеологическом смысле данные концепции представляют собой системы частных гипотез – как подтвержденных, так и не подтвержденных.

Согласно ст. 8 Федерального закона «О государственной судебно-экспертной деятельности…», эксперт обязан проводить исследования на строго научной основе. Безусловно, гипотеза – научна, она обязательный элемент научного поиска; но является ли строгой основой набор гипотез, которым – каждой в отдельности – не всегда можно доверять?

Так, например, не подтвержденную удовлетворительным образом гипотезу представляет собой утверждение об осознанности человеческой речи.

В целом вопрос об осознанности – о ее степени и характере, о вариантах градации, о том, как можно разграничить осознанную и неосознанную речь, и т.п. – окончательно не решен ни в филологии, ни в психологии. Даже термин «языковое сознание» вопреки ожиданиям не означает что-то действительно осмысленное и отрефлексированное его носителем. Лингвисту «недостаточно сослаться на то, что сознание “отразилось” или “нашло свое выражение” в речеязыковом продукте», хотя всегда «при громадности проблемы связи психики и материи возникает искушение представлять переход от одного к другому как простой и непосредственный» (Ушакова, 2000). Мнения ученых по поводу осознанности речи менялись со временем и продолжают меняться до сих пор, располагаясь в диапазоне от полного согласия до полного отрицания; теория речевой деятельности и психолингвистика находятся вблизи первого из этих полюсов.

А.А. Леонтьев в книге «Основы психолингвистики», вышедшей в 1997 году, в главе о речевой рефлексии утверждает, что «чисто спонтанная» речь – не что иное, как теоретическое допущение, в реальности ее нет (Леонтьев, 2003, 168). Он предлагает модель уровней осознания вербального в виде таблицы (там же, 162): уровню высказываний (уровню связной речи) здесь соответствует т.н. актуальное сознавание, а уровню семантического слова (словесно-предметному) – сознательный контроль. Это значит, что, хотя в такой модели неосознанность и допускается, любая содержащая слова связная речь будет считаться вполне осознанной.

В противоположность этому предшественник Леонтьева лингвист Л.В. Щерба, формулируя в 1931 г. определение речевой деятельности, утверждал: «<Письменная речь> все же в целом строится тоже автоматически. Сознательность обыденной разговорной (диалогической) речи в общем стремится к нулю» (Щерба, 2004, 25).

Л.В. Щерба понимал речевую деятельность как речетворчество (Щерба, 2004, 287), как процесс групповой, социальный, а не индивидуальный, употребляя местоимения «мы», «наш». «…Я буду называть процессы говорения и понимания “речевой деятельностью” <…> вообще все формы слов и все сочетания слов нормально создаются нами в процессе речи, в результате весьма сложной игры сложного речевого механизма человека в условиях конкретной обстановки данного момента» (там же, 24–25). То есть, по Щербе, речевая деятельность – это труд говорения, и цель этого труда – сказать.

На современном этапе развития науки нельзя считать, что модель, предложенная Леонтьевым (максимальная осознанность речи), предпочтительнее в качестве теоретической основы для судебно-экспертного исследования, чем точка зрения Щербы (минимальная осознанность). Последняя кроме прочего лучше согласуется с данными других отраслей психологии, а также социологии: действия индивидуума – это преимущественно автоматизмы, над которыми он не задумывается; окружающая действительность вообще осознается нами в обескураживающе малой степени. Речь здесь вряд ли будет исключением из общего ряда.

Современные психолого-лингвистические исследования «экстремистских» материалов по уголовным делам исходят из того, что анализируемая речь – конкретные индивидуальные высказывания – априори является осознанной, намеренной и направленной, а цель ее – воздействовать на читателя, слушателя и побудить его к определенным действиям. Это изначальное утверждение «вшито» в экспертную методику и не подлежит проверке. Однако в академической науке оно не доказано исчерпывающим образом – и вообще не является единственной гипотезой. Это крайне узкое понимание прагматики речи. Оно не согласуется с существованием таких безусловно неосознанных и ненаправленных, но вполне исследованных феноменов речи и письма, как эхолалия, оговорки, описки, речевые автоматизмы и другие явления инерции, художественная выразительность, ее противоположность стилистическая глухота и мн.др, с существованием речевого абсурда, юмора и в принципе с говорением в отсутствие слушателя или адресата. Психолого-лингвистическая экспертиза, беря лишь одну крайность из большого набора альтернативных академических гипотез, не может обеспечить строго научную основу и всесторонность исследования.

(К слову: нам представляется, что крайне осторожно следует применять наследие А.А. Леонтьева к лингвистической экспертизе, поскольку сам он говорил о применении своих теоретических постулатов только к автороведению: к установлению/исключению авторства текста и к задаче «получения информации о категориальных признаках субъекта – возраст, пол, принадлежность к той или иной социальной группе, родной язык, происхождение из того или иного региона и т.д. – то есть информации о возможных направлениях розыска автора текста» (Леонтьев, 2003, 248). Как ни парадоксально, основатель Московской психолингвистической школы был автороведом, но не экспертом-лингвистом в современном понимании этого слова.)

Отсутствие строго научной основы приводит к отрицательным последствиям. Само собой разумеется, что вопрос об осознанности/неосознанности речи, перемещенный из сугубо теоретической плоскости в практическую плоскость уголовного производства, перестает быть академически-отвлеченным и становится гораздо более ответственным, повышается цена ошибки. Но главное в другом. Поскольку методикой экспертизы, использующей понятия «речевая деятельность», «речевой акт» или «коммуникативный акт», предустановлено то, что любая речь осознанна, намеренна и направленна, то так будет описываться весь без исключения материал, подвергнутый экспертизе. Это отразится в ее выводах. И для следствия и суда – которые свободны в оценке доказательств, согласно ст. 17 УПК РФ, – это скорее всего будет означать умышленный характер преступления. (А деятельностный подход или деятельностный фрейм, на котором основана теория речевой деятельности (Леонтьев, 2003, 61 и др.), по несчастливому совпадению коррелирует с уголовно-правовым понятием «деяние», что тоже имеет значение для квалификации преступления.) Если вина в форме умысла уже утверждается в экспертном заключении, то нет необходимости доказывать ее заново. Эксперт может тщательно следить за собой и за ходом исследования, чтобы не превышать пределы компетенции лингвиста, психолога и не вторгаться в область права; те, кто поставил вопросы на разрешение экспертов, также могут уделить этому особое внимание; но осознанность и направленность речи, а значит, и умышленный характер речевого преступления уже предопределены методикой – и при строгом следовании методическим указаниям это обеспечивает ложноположительный вывод. Далее выносится обвинительный приговор – и у подсудимого не остается ни одного шанса на контраргумент.

 

Подведем итог. Самые серьезные проблемы судебно-экспертной практики проявляются тогда, когда рассогласованными оказываются теория и методика.

Не умаляя той роли, которую судебная психология играла и играет в повседневном решении криминалистических задач и в доказывании по уголовным делам, надо отметить, что в настоящее время участие психолога в исследовании «экстремистской» речи представляет собой существенную теоретическую проблему: эксперт-психолог анализирует не свой объект (психику человека), а чужой (речь), причем предмет и методы тяготеют к лингвопрагматике («Направленность сказанного исследуется психологами» – Теоретические и методические основы, 2011, 23), а значит, они тоже чужие. Эта проблема может привести к исключению результатов экспертизы из числа доказательств по уголовному делу. Чтобы избежать этого, стоило бы по крайней мере дополнить анализ речи непосредственным психологическим исследованием ее автора.

Утверждение об осознанности человеческой речи не общепринято в современной фундаментальной науке, ей свойственны более сложные представления об этом. Но тем не менее тезис об осознанности речи берется за основу в судебно-экспертной практике (такая ситуация в общем случае называется догмат-вопросом, см. Фрумкина, 2001, 13–14). Это приводит к необоснованным выводам в заключениях и, следовательно, к вынесению несправедливых приговоров. Нам представляется необходимым пересмотреть теоретические основания методики экспертизы «экстремистской» речи и исключить непроверенные, недоказанные или опровергнутые гипотезы, оставив только апробированные и несомненные, с такими граничными условиями, которые применимы к объекту экспертизы. И обязательно нужно пересмотреть ту часть теоретических оснований, где сама научная модель в той или иной форме предопределяет умысел говорящего.

 

Литература

 

  1. Коченов М.М. Судебно-психологическая экспертиза. М.: б.и., 1977.
  2. Коченов М.М. Теоретические основы судебно-психологической экспертизы: Диссертация на соискание ученой степени д.психол.н. в форме научного доклада. М.,1991.
  3. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. 3-е изд. М.: Смысл; СПб.: Лань, 2003.
  4. Россинская Е.Р., Галяшина Е.И. Настольная книга судьи: судебная экспертиза. М.: Проспект, 2017.
  5. Теоретические и методические основы судебной психолого-лингвистической экспертизы текстов по делам, связанным с противодействием экстремизму / Сост. О.В. Кукушкина, Ю.А. Сафонова, Т.Н. Секераж. М.: РФЦСЭ, 2011.
  6. Ушакова Т.Н. Языковое сознание и принципы его исследования // Языковое сознание и образ мира: Сборник научных статей. М.: ИЯз РАН, 2000. URL: http://www.iling-ran.ru/library/psylingva/sborniki/Book2000/html_204/1-2.html
  7. Фрумкина Р.М. Психолингвистика. М.: Академия, 2001.
  8. Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. М.: УРСС, 2004.

 

Об авторе

admin administrator